Вопросы философии.≈ 1995.≈ ╧6.
От редакции. В апреле 1994 г. на Общем собрании Российской академии наук по специальности ╚философия╩ академиком РАН был избран Вячеслав Семенович Степин, а членом-корреспондентом РАН ≈ Лев Николаевич . По традиции журнал обратился к вновь избранным членам РАН с просьбой рассказать о своем пути в философии, о научных интересах и дальнейших планах. В этом номере мы публикуем интервью с Л. Н. Митрохиным, который, работая в Институте философии с 1958 г., прошел все должности ≈ от младшего научного сотрудника до заместителя директора Института. Л. Н. Митрохин многие годы был (и является сегодня) членом редколлегии ╚Вопросов философии╩.
╚В. Ф.╩ Первый вопрос напрашивается сам собой: было ли это избрание для Вас неожиданностью?
Л. М. Пожалуй, нет, хотя и в особом смысле. В нашем Отделении давно сложилась группа высококвалифицированных специалистов, широко известных общественности: А. В. Гулыга, В. Ж. Келле, Б. А. Грушин, Б. Т. Григорян, В. А. Лекторский, В. А. Смирнов, Н. В. Мотрошилова, П. П. Гайденко, Н. С. Юлина ≈ список можно продолжить (я назвал лишь некоторых из тех, с кем непосредственно сотрудничал). Каждый из них достоин быть членом Российской Академии. Конечно, все они разные. Одни занимались преимущественно авторской работой, другие сочетали ее с организаторской деятельностью. Но это одна генерация, одна планида. Как у Киплинга: ╚Мы все одной крови ≈ ты и я╩. И у каждого за плечами ≈ капитальные публикации. Общее и в том, что приходилось выдерживать шквал обвинений в ╚ревизионизме╩ и отходе от канонической ╚краткой╩ мудрости с неизбежными выговорами и разносами. И у меня никогда язык не повернется сказать, что я, вот, наиболее достоин.
╚В. Ф.╩ Дальше также трафаретно: как Вы пришли в философию, чем занимались?
Л. М. Я, вообще-то, человек не исповедальный, и автобиографический уклон не люблю. Может быть, потому, что особой радости он мне не приносит, а забота о привлекательном имидже меня не волнует. Но на ум приходит и другое соображение. Сегодня модно швыряться терминами: ╚военное поколение╩, ╚шестидесятники╩, ╚сталинисты╩, ╚воинствующие атеисты╩, подгоняя людей одного поколения под общую гребенку. Этакая инерция прежнего анкетного подхода (╚из крестьян╩, ╚в плену не был╩, ╚еврей╩) ≈ будто это главное в человеке. Вот хвалят кого-то: ╚рыночник╩, ╚демократ╩, а известно ≈ ворюга, лицемер. Поэтому актуален жанр портретный. Вместе с тем была, конечно, некая общая подпочва, духовная закваска, на которой и вырастали яркие, самобытные личности. Время их не щадило. И сегодня, когда все чаще уходят близкие друзья и единомышленники, стоит, наверное, кое-что вспомнить, чтобы острее ощутить тот ╚яростный и прекрасный мир╩, в котором протекала наша жизнь. Так что, ╚о времени и о себе╩.
В 1948 г. я поступил на философский факультет МГУ. На 3-м курсе подготовил курсовую работу о либеральных народниках и в дальнейшем намеревался заниматься ╚истматовской╩ проблематикой. Судьба, однако, распорядилась иначе. В июле 1950 г. был арестован мой отец, генерал. Думать о социальной проблематике уже не приходилось. К тому же мы (сестре было 4 года) остались без средств к существованию (имущество было опечатано, а следствие длилось два года). Меня строго предупредили: об этом факте никто на курсе знать не должен. С тех пор и слыву человеком веселым и остроумным. Пришлось подрабатывать в Обществе по распространению. Лектора поименитее просвещали близлежащие московские аудитории, а нас желторотых ╚членов-соревнователей╩ гоняли по всей Московской области. Позже, если меня просили выступить с лекцией, я часто испытывал легкую аллергию ≈ в свое время перечитал.
Со специализацией мне повезло. Ко мне удивительно тепло отнесся проф. П. С. Попов, читавший основной курс логики. Под его руководством я защитил диплом ╚Закон достаточного основания╩, ему я обязан и тем, что с моей подпорченной анкетой (отца я похоронил в 1952 г.≈ в лагере под Рыбинском) был принят в аспирантуру. Сегодня проф. П. С. Попов незаслуженно забыт. А это был один из ярких представителей старой русской профессуры, для которых студенты и аспиранты составляли часть их семьи. Человек завидной эрудиции и порядочности, он, как теперь известно, был ближайшим другом М. А. Булгакова, и самое существенное о жизни писателя мы узнаем прежде всего из их переписки. В то время на кафедре логики работали такие специалисты, как А. С. Ахманов, В. Ф. Асмус, Н. В. Воробьев, выделялись молодые Е. К. Войшвилло и А. А. Ветров. Все это определяло строго академической и благожелательный дух кафедры.
Вопреки сегодняшним представлениям могу сказать, что философский факультет тех лет давал прекрасное образование. Лекции читали такие блестящие ученые, как А. Н. Леонтьев и П. Я. Гальперин, К. В. Базилевич и Н. Н. Пикус, С. А. Яновская, С. Б. Кан и Н. А. Сидорова. Забавно, но факт, мы сдавали двухгодичный курс по физике, прочитанный почти легендарным Д. Д. Иваненко, и проф. Л. А. Тумаркиным ≈ по высшей математике. Но это дополнительные дисциплины. Что же касается ╚профилирующих╩ ≈ диалектический и исторический материализм, история философии, особенно новейшей, то за исключением лекций О. В. Трахтенберга и блиставшего Т. И. Ойзермана вспоминать о них тягостно.
После окончания аспирантуры год работал в ╚Литературной газете╩. Узнав об этом, мне обычно говорят: ╚Так вот откуда у тебя легкий стиль╩. Нет, думаю я, вот почему с тех пор мне тяжело пишется и по нескольку раз приходится переделывать текст. В начале 1958 г. я был принят в Институт философии АН СССР в качестве младшего научного сотрудника сектора научного атеизма.
╚В. Ф.╩ Получается уже третья специализация: истмат, логика, научный атеизм. Это что, разочарование в логике или продолжающиеся поиски себя?
Л. М. В ту пору престиж Института философии стоял чрезвычайно высоко, и поступить в него было не так просто, особенно людям с анкетными изъянами. А мне, напомню, газетчику, предложили работать в новом секторе. Было над чем задуматься. Я считался перспективным логиком, во всяком случае по мнению П. С. Попова, В. Ф. Асмуса, К. С. Бакрадзе. Но я понимал, что всерьез заниматься ею ≈ значит осваивать логику математическую, чему моя сугубо гуманитарная натура противилась. В конце концов, я решил (и до сих пор так думаю), что религия ≈ один из наиболее заманчивых и многообещающих предметов философского интереса. Конечно, корыстно-╚охранительной╩ подоплеки ╚научного атеизма╩ я тогда не видел. Немалое влияние на мое решение оказал А. И. Клибанов, наш крупнейший историк религии. Ученик Б. Д. Грекова и проф. И. М. Моторина, друг В. Д. Бонч-Бруевича он опубликовал целую серию монументальных трудов по истории реформационных движений и сектантству в России, наглядно показавших возможность серьезного научного религиоведения. Вскоре у нас наладилось тесное сотрудничество, и многие работы мы опубликовали в соавторстве.
После двухлетней работы в ЦК ВЛКСМ (1961≈1963) я в 1963 г. вернулся в Институт философии в сектор современной философии Запада ≈ сначала старшим научным сотрудником, а позже, после шумных ╚разборок╩ с зав. сектором Е. Д. Модржинской, был назначен на ее место.
Важное событие произошло в 1968 г. Вместо акад. М. Б. Митина главным редактором ╚Вопросов философии╩ был назначен И. Т. Фролов, который пригласил меня в новую редколлегию вместе с Б. А. Грушиным, Ю. А. Замошкиным, А. А. Зиновьевым, В. Ж. Келле, В. А. Лекторским ≈ их имена сами за себя говорят. Если же учесть, что своим заместителем он избрал М. К. Мамардашвили, то легко понять, что появился журнал, на прежний непохожий. К тому же директором Института философии стал П. В. Копнин, человек честолюбивый и талантливый. Все это означало заметное изменение в философской жизни ≈ и не только Москвы. Не хочу торжественных слов, но и сегодня горжусь тем, что был активным участником тогдашней команды друзей-единомышленников, которой кое-что удалось сделать. Может быть, и не так уж много, но без нее нынешняя философская ситуация выглядела бы иной.
╚В. Ф.╩ Да, многие из Вашего поколения с трепетом вспоминают об этих годах. А с другой стороны, ╚косность╩, ╚догматизм╩ ≈ так обычно аттестуют состояние философской мысли накануне ╚перестройки╩. Где же ростки семян, рассыпанных тогда?
Л. М. Как это у французов: вино революции скисается в уксус реставрации. К этому времени капризная ╚оттепель╩ уже стала сменяться заморозками, а после ╚чешских событий╩ пошел настоящий град, выбивавший малейшие ростки инакомыслия. Но дело не только в зажиме ╚сверху╩. Наивно полагать, будто в то время члены Политбюро или секретари ЦК лично выбирали очередную жертву идеологической расправы. Скажем, А. А. Жданову не понравились стихи А. Ахматовой или М. В. Зимянину ≈ И. Бродского. Сверху спускается общий ╚социальный заказ╩, а конкретные фамилии определялись средним звеном, в том числе бесталанными коллегами, которые неутомимо сигнализировали в ╚инстанции╩. В этом была своя логика. Если свободно печатается, скажем, И. Бродский или Б, Слуцкий, а на зарубежных конгрессах выступает С. С. Аверинцев, то на бездарей общественного спроса не будет. Никуда не денешься ≈ нужно утверждать себя как самых верных подручных, самых послушных юнг на корабле, где ╚партия ≈ наш рулевой╩.
В конце 60-х годов недавние философские ╚корифеи╩, утратившие прежний авторитет, развернули кампанию идеологического реванша. Рецепт был проверенный: внести в профессиональную исследовательскую деятельность атмосферу ╚философского фронта╩ со своим СМЕРШ-ем, информаторами, перебежчиками, критерии ╚талантливый╩, ╚эрудированный╩ подменить характеристиками ╚партийный╩, ╚преданный╩, ╚политически незрелый╩.
╚В. Ф.╩ В конце концов, на войне как на войне. Почему же тогда Ваши единомышленники, люди, вроде бы, знающие, способные проигрывали? Избегали полемики, не вступали в споры, не защищались?
Л. М. Оружие было разное. Если не ошибаюсь, немаловажной причиной побед монголов были их сабли, выкованные по форме кривой второго порядка, которые, в отличие от прямых российских мечей, имели одинаковую режущую способность на всем протяжении. Можно вспомнить и о кривых восточных кинжалах, разрывающих ткани. Так и у нас. Скажем, я ≈ неудобно признаться ≈ ни разу не сигнализировал о философских ревизионистах. Но однажды по дружбе в ЦК мне показали соответствующую папку на меня. Чего там только не было! А я ведь не был ни диссидентом, ни заметным оратором, да и о большой политике рассуждать не любил. Но, выходит, кому-то мешал. Ну а журнал ╚Вопросы философии╩ другое ≈ лучшего повода для демонстрации верноподданничества и придумать было трудно. Вот и старались...
╚В. Ф.╩ Но почему, если говорить конкретно? Все, кажется, было законно: соответствующие решения по кадрам, неусыпный контроль цензуры.
Л. М. Помню, я просил одного философского руководителя поддержать Ю. А. Леваду (ему дали строгий выговор и не печатали): ╚он такой эрудированный, способный, ну кто не ошибается...╩ Тот на глазах скучнел, а потом сказал веско: ╚А вам известно, что он ни разу публично не раскаялся, не осудил своих взглядов╩. Забота ╚кураторов╩ была не в том, чтобы предотвратить публикацию ╚ревизионистских╩ материалов ≈ на то была цензура. Главное ≈ изжить независимых, не поддающихся дрессировке любомудров, не упустить случай своевременно их наказать ≈ чтобы и другим было неповадно. А в журнале компания подобралась на редкость строптивая. Я уже упомянул некоторые имена. Представьте себе, как эти веселые и честолюбивые златоусты могли потрошить величавых догматиков, задушевно пересказывавших последние партийные директивы. Иногда такие обсуждения длились по часу. Какие сольные проходы, какие импровизации! По-моему, работники редакции предвкушали заседания редколлегии как сенсационные театральные постановки. Что там Ю. Любимов или Р. Виктюк! Да и И. Т. Фролов демонстрировал весьма независимую позицию, на которую решился бы не каждый редактор ╚идеологического╩ журнала.
Любопытно и другое. При всем том, что мы понимали неустойчивость обстановки, силу прежней философской номенклатуры, нами овладела некая эйфория, иллюзия будто еще немного и все цветы расцветут, прежние тиски развинтятся, и это настроение неизбежно выражалось в тоне наших выступлений.
А потому не ╚стучать╩ о таких безобразиях, или, как однажды сказал Мераб Мамардашвили, ╚не расставлять красные бакены опасности╩, было никак невозможно. Тем более, что вторжение в Чехословакию подсказало прекрасную формулу: ╚С кого начиналась контрреволюция в Праге? С выступлений философов ≈ К. Косика, М. Прухи и др. Вот и у нас безнаказанно наглеют философские ревизионисты╩. И дальше ненавязчиво упоминались конкретные имена. К тому же в 1971 г. затравили П. В. Копнина, и началась ожесточенная схватка за директорское кресло. Правда, в 1973 г. на это место назначили Б. М. Кедрова, но и он продержался менее двух лет. Началось время погромов. Добили известную на всю Москву институтскую стенную газету, ╚осудили╩ и фактически выгнали В. Ж. Келле и Е. Г. Плимака, обрекли на эмиграцию А. А. Зиновьева, к власти потянулись бездари, еще недавно боявшиеся пикнуть. Дошло дело и до журнала. 17≈18 июня 1974 г. состоялось прекрасно отрежиссированное обсуждение ╚Вопросов философии╩ в АОН при ЦК КПСС, поставившее точку в робком философском ренессансе.
У меня сохранился уникальный документ ≈ копия ╚Докладной записки╩ в ЦК КПСС организаторов этой ╚встречи с читателями╩. Со временем надеюсь ее опубликовать и прокомментировать, сейчас же ограничусь отдельными цитатами, передающими атмосферу тех лет. ╚Многие участники обсуждения,≈ говорится в ней,≈ отмечали нарушения в ряде статей журнала принципа партийности философии, ведущие к извращению положений марксистско-ленинской теории╩. В этой связи называются статьи К. Кантора, В. Лазарева, Б. Грушина, Л. Гордона и Э. Клопова, Н. Ф. Наумовой, М. К. Петрова, А. Я. Гуревича, ╚ошибочная в своей основе статья М. К. Мамардашвили, Э. Ю. Соловьева и В. С. Швырева╩, ╚антимарксистская книга Ю. А. Левады╩. Не без удовольствия читаю о себе: ╚Особой критике подверглись опубликованные журналом статьи Л. Н. Митрохина, в особенности его статья ╚Социальная терапия Билли Грейэма╩, а также статья Д. Фурмана ╚Американский вариант секуляризации╩... В выступлениях (И. А. Крывелева и некоей доцентки И. Гориной.≈ Л. М.} отмечалось, что эти статьи страдают крупными пороками, некритически воспроизводя всевозможные (!) фидеистические и буржуазные измышления╩. Естественно, наиболее злобно характеризовалась позиция И. Т. Фролова, который (цитирую) ╚по существу не согласился с подавляющим большинством сделанных выступавшими критических замечаний. То же следует сказать и о выступлении члена редколлегии журнала Л. Н. Митрохина... Выступления И. Т. Фролова и Л. Н. Митрохина создали впечатление, что руководство журнала не хочет понять всю серьезность задачи преодоления недостатков, имеющихся в журнале╩. В заключение отмечалась ╚оторванность редакции журнала от ИМЭЛ, ВПШ и АОН при ЦК КПСС╩, подчеркивалась роль обновления редколлегии как ╚мероприятия, имеющего целью выправить линию журнала в ряде вопросов╩, а также пожелание ╚укрепить редакцию людьми, способными...╩.
Позже один из высоких партийных деятелей спросил: ╚А в чем причина столь ожесточенного обсуждения? Борьба поколений?╩ Нет, ответил я, это неизбежная неприязнь к людям способным, творческим, со стороны непорядочных дилетантов, не желающих покинуть вышку. Даже в свои сорок лет я был, оказывается, наивен: ╚порядочные╩, ╚непорядочные╩ ≈ прямо как в сказке о Красной шапочке. Не хватало воображения понять, что это было социологически нормальное, неизбежное поведение партийной номенклатуры, стремящейся сделать общество просматриваемым (простреливаемым?) сверху донизу, без каких бы то ни было ╚непрозрачных╩ (не поддающихся контролю) проявлений мировоззренческой самостоятельности.
Короче говоря, я почувствовал себя, как сегодня принято выражаться, некомфортно и поспешно убыл в город Вашингтон представлять ВААП в США и Канаде в ранге 1-го секретаря посольства СССР. Пробыл там более трех лет, позже работал в ВААП и ИМРД АН СССР, а весной 1988 г. при решившей дело поддержке тогдашнего директора Н. И. Лапина вернулся в Институт философии, надеюсь насовсем.
╚В. Ф.╩ И каким Вы его нашли?
Л. М. Я вернулся ╚совсем в другую страну╩. Изменилась общая атмосфера, исчезла гнетущая опека ╚кураторов╩; царит вожделенный плюрализм: кто-то напоказ осеняет себя крестным знамением, кто-то шепчет махамантру. Правда, создается впечатление, что на марксизм такой плюрализм не распространяется. Как бы считается, что он с позором себя ╚изжил╩. Что ж, поживем ≈ увидим. К тому же сохраняется надежда на теперь ╚наших╩ зарубежных марксоведов. Они же понимают, что Маркс был выдающимся мыслителем XIX в. Вообще-то, сегодня Институт оказался в тяжелейшем положении, впрочем, как и вся Академия. Меня, скажем, особенно огорчает, что он неотвратимо стареет, хотя многие сотрудники до сих пор ходят (и, вероятно, так себя воспринимают) в ╚молодых╩.
╚В. Ф.╩ А если без иронии ≈ кто же ╚молодой философ╩?
Л. М. Лет тридцать назад на заседании Дирекции кто-то назвал ╚молодым философом╩ Э. В. Ильенкова (ему было около 40 лет). Раздался смех. И тогда директор акад. Ф. В. Константинов торжественно вопросил: ╚А, действительно, кого можно считать молодым философом?╩ Фантазии разыгрались, наперебой посыпались предложения: ╚до 30 лет╩, ╚30≈35╩ и т. д. Победило мое веское соображение: ╚Молодой философ ≈ это сотрудник на пять лет моложе начальства╩. Это в шутку, но сегодня проблема поколений в философии стала весьма серьезной, и я вижу ее по-новому.
В компании коллег-сверстников возраст не чувствуется. Между тем не так давно 60- и даже 50-летний коллега обычно воспринимался как бронтозавр, нас понимающий с трудом. Дело даже не в возрасте, как таковом, а в стиле философствования, в языке, в мере восприимчивости к другим идеям. Так было в ╚застойную╩ вялотекущую эпоху. А что говорить о нынешнем изломном ╚осевом времени╩. Не случайно многое в ╚постмодернистских╩ лексике и приоритетах я воспринимаю как нечто чуждое и легковесное. Однако я понимаю (обязан понять), что они представлены многими серьезными и талантливыми исследователями (например, группирующимися вокруг ╚Ad marginem╩). Кстати, талант М. К. Мамардашвили проявлялся в том, что он постоянно ╚обгонял╩ стиль философствования и даже ближайшие единомышленники понимали его далеко не совсем. Правда, он сам любил повторять, что доступность для понимания не составляет необходимого достоинства философской работы. Но зато он был понятен и блестящ в оценках материалов, которые предлагались для публикации в журнале.
╚В. Ф.╩ Но, все-таки, его авторитет в основном связан с авторскими работами.
Л. М. Да, я знаю. Но сейчас я говорю о нем, как о заместителе главного редактора. Есть люди, одно присутствие которых отпугивает халтурщиков. В 60-е годы, например, в нашем секторе работала И. Ф. Балакина, человек удивительной порядочности и светлой души (кстати, одной из первых она защитила диссертацию о Н. А. Бердяеве). Писала она до обидного мало. Но когда мне указывали на это, я отвечал примерно так: мне важны не столько ее статьи, сколько факт ее присутствия, сама перспектива, что И. Ф. Балакина будет читать твою статью и застенчиво укорять ╚зачем же так?╩ и заставлять выкладываться до конца. Таким же суровым камертоном был и Мераб, впрочем, не всегда застенчивым.
╚В. Ф.╩ Теперь немного подробнее о собственных работах, о том, что Вы сделали не только в истории философии и логике, но и в религиоведении. Вопрос можно сформулировать более агрессивно. Л. Н. Митрохин много публиковался, причем по разным, часто весьма острым проблемам: о современных западных философах, о теологах, о положении религиозных объединений в Советском Союзе, о месте религии в системе культуры и т. д. Так что получается долгий путь, зафиксированный в печати. Как Вы его оцениваете сегодня? Вопрос, вообще-то, тривиальный, но в данном случае он подогревается еще одним обстоятельством. Многие из Ваших коллег почитают Вас (наряду, скажем, с А. И. Клибановым) как серьезного религиоведа, внутренне противившегося официальному атеизму и имевшему постоянные трения с редакторами, для других же Вы ≈ один из могикан (возможно, не самый худший) того самого государственного безбожия, к которому мы сегодня особых симпатий не испытываем.
Л. М. Вопрос нешуточный. Начну издалека. Недавно меня поразило простое соображение. Каждый помнит себя с ранних лет, а уж годы студенчества, аспирантуры, первых публикаций мы, кажется, способны восстановить до мельчайших деталей. То есть, я понимаю, что ╚тот╩ студент или аспирант ≈ это Я, но смотрю на него как бы со стороны, с высоты жизненного опыта, отделенного от прежнего жесткой перегородкой из долгих лет. И вот однажды мне в голову пришла несложная мысль: а ведь таких временных перегородок не было. Весь путь становления моего ╚Я╩ ≈ процесс сплошной, прерывавшийся лишь часами короткого сна. Иными словами, мое нынешнее мировосприятие непосредственно смыкается со всеми предшествующими, а сам процесс предстает в виде непрерывного жизненного потока, который я разрезаю на искусственные отрезки. Это я говорю не для популяризации А. Бергсона, а для прояснения вашего вопроса. Не в том дело, чтобы сравнить или сопоставить мои работы разных лет. Здесь несложно слукавить, пустив в ход отработанный джентльменский набор полупокаяний: такое, мол, было время, но мы старались, понимали, показывали фигу в кармане... Интереснее другое: почему, просыпаясь каждое утро самим собой, я сегодня ощущаю себя совсем ╚иным╩ (если ощущаю). В конечном счете это рассказ о внутренней драме моего поколения, о линии и точках его содержательного соприкосновения с последующими.
Представьте себе ребенка, который растет в среде, где отсутствует нормальный естественный язык. Смышленый Маугли из него не получится. А теперь представьте себе моих сверстников, пожелавших заняться философией. Вчерашние школьники, преимущественно комсомольцы, они с благоговением переступили порог Храма науки ≈ МГУ ≈ чтобы учиться, почтительно внимать, впитывать знания. И тут же попали в атмосферу духовного насилия. Напомню: год назад состоялась разгромная дискуссия по книге Г. Ф. Александрова, и речь А. А. Жданова была объявлена вершиной философской мудрости; в феврале 1948 г. творчество выдающихся композиторов было заклеймлено как ╚формалистическое╩ и ╚антинародное╩; в том же году на августовской сессии ВАСХНИЛ шельмованию подверглись генетики; вовсю травили кибернетику, ╚буржуазных╩ философов и создателей теории относительности; уже на наших глазах развернулась кампания против ╚безродных космополитов╩, сопровождавшаяся репрессиями выдающихся еврейских деятелей культуры.
Все это тотчас же аукалось на ╚идеологическом╩ факультете. Первую торжественную лекцию нам прочитал акад. И. И. Презент, на факультете властвовал З. Я. Белецкий, кого-то публично обличали, кто-то незаметно исчезал, но вспоминать о нем было небезопасно, чтение ╚иной╩ литературы (даже стенограмм первых послеоктябрьских съездов и ╚Завещания╩ Ленина) приравнивалось к антисоветчине, курсы кишели штатными и добровольными стукачами. А студентов постоянно исповедовали: ╚предан ≈ не предан╩. Что же оставалось делать?
Достоинство и творческая самостоятельность недавних школьников обычно проявлялись в том, чтобы добросовестно учиться, вырабатывать собственное мнение, овладевать техникой философского мышления. Естественно, это ╚усвоенное╩ знание не слишком отличалось от официально преподанного, поскольку противопоставить ему что-то серьезное, особенно в профессиональной сфере, начинающие студенты не могли. Конечно, что-то о криминальном прошлом до нас доходило. Но одно дело ≈ политическое фрондерство и совсем другое ≈ исследовательский профессионализм, способность свободно ориентироваться в безбрежном море философских концепций, особенно новейших. Незаменимую помощь могли бы оказать работы классиков, но они в ту пору оставались раритетами. Шаг за шагом изоляция от философских традиций, от современной социально-философской мысли сказывалась все болезненнее. Не случайно многие способные студенты пошли в ╚критику╩ западной философии XX в., где они, отдавая дань (по возможности формальную) диаматовской воинственности, имели возможность приобщаться к живой философской культуре.
╚В. Ф.╩ Это о философии. Вы же, насколько я знаю, в основном специализировались на религии.
Л. М. Кандидатскую диссертацию я писал по логике Ф. К. С. Шиллера, докторскую же ≈ по баптизму, опираясь во многом на западные источники. Но для меня это не был переход в новую дисциплину, я воспринимал себя не как ╚научного атеиста╩, а как философа религии, исследователя теологии. Я имею в виду не мое отношение к религиозной вере, а подход, сам теоретический инструментарий. Убежден, что разобраться в религии, пожалуй, сложнее, чем в философии. Укажу на три момента. Во-первых, в европейской культуре преобладает рационалистическая тенденция, представленная логически отработанными, ╚цельными╩ метафизическими системами. Они и служат предметом изучения, т. е. можно рассуждать об истории философии, суммируя, пересказывая и даже ╚критикуя╩ те или иные доктрины. Религия ≈ иной пласт культуры, непосредственно связанный с опытом массового сознания, с многовековым нравственно-психологическим наследием. Это не абстрактное миросозерцание, а мироощущение, тип каждодневного поведения, в котором решающую роль играют не доводы разума, логики, а бытийствующее сознание, мирочувствование, или по Марксу, не теоретическое, а практически-духовное освоение мира. Без выявления {╚вертикального╩ измерения религии что-то понять в ней невозможно. Иными словами, существование Бога нельзя рационально (╚научно╩) ни доказать, ни ╚опровергнуть╩ (╚критиковать╩), его можно лишь объяснять, исходя из свидетельств массового сознания.
Далее, поверх этого ╚снизу╩ возникающего мироощущения надстраивается его концептуальная, систематизированная форма ≈ теология. Напомню о знаменитом различении Паскалем ╚бога Авраама, Исаака и Иакова╩ и ╚бога философов╩. В просветительской традиции это различие игнорировалось, и религия приравнивалась к идеологической заразе, вносимой ╚попами и тиранами╩ в здоровое общество. Такой пафос, кстати сказать, соответствовал ╚социальному заказу╩ воинствующего большевистского безбожия, которое обличало религию как ╚классово чуждую╩ идеологию, рассуждать о которой требовалось ╚непременно с разоблачением╩ (М. А. Булгаков). Не случайно у нас охотно переводились антирелигиозные трактаты просветительского плана, характеризующие ее как проявление ╚невежества╩ или ╚страха╩. Что же касается современных (╚неклассических╩) интерпретаций сознания (в том числе и религиозного), представленных работами, скажем, З. Фрейда и К. Юнга, Д. Дьюи и Ф. Ницше, Э. Гуссерля и Ж. П. Сартра, не говоря уже о трудах теологов ранга К. Барта, Р. Нибура, П. Тиллиха, а тем более отечественных религиозных философов, то они не публиковались. А поэтому в обстановке разжигания непримиримости к ╚дурману╩, ╚духовной сивухе╩ выработать спокойный профессиональный подход к религии было далеко не просто. Вспоминаю, как в 1983 г. мое весьма осторожное заявление о том, что фраза ╚религия ≈ опиум народа╩ вовсе не научное определение, а метафора, достаточно банальная для домарксового атеизма, вызвало нешуточный гнев недремлющих кураторов, расценивших ее как попытку лишить корону большевистского безбожия главного бриллианта.
Наконец, последнее. Мне довелось немало встречаться (а порой и тесно сотрудничать) с блестящими историками религии, отличавшимися безупречной научной добросовестностью. Назову хотя бы некоторые имена: С. А. Токарев, С. И. Ковалев, Б. А. Ранович, И. Д. Амусин, А. П. Каждан, В. И. Руттенбург и др. Это были не ╚научные атеисты╩, а серьезные исследователи, наследующие традиции рационалистического, строго научного подхода. Многие из них не чурались и пропагандистской, просветительской деятельности. Это неудивительно, поскольку скептицизм, свободомыслие, атеизм всегда символизировали защиту личностного самосознания, протест против духовного авторитаризма и умственной окостенелости. И, естественно, они влияли на мои представления, хотя я далеко не сразу научился отличать их . подход и пафос от установок ратоборцев антирелигиозного фронта, лишь имитирующих научность. А поэтому сегодня целый ряд своих ранних работ я воспринимаю как ╚чужие╩, написанные кем-то другим.
Так что главное было не в том, как ≈ критически или апологетически ≈ относиться к вере в Бога (в конце концов, философ-профессионал может вынести эту проблему за рамки своих размышлений), а в понимании природы официального═ безбожия ≈ специфической═ ╚охранительной═ идеологии╩,══ искусно интегрировавшей фрагменты и доводы ╚цивилизованного╩ атеизма.
Вы правы, я много публиковался. Первым из отечественных авторов писал о квакерах, Мартине Л. Кинге, Билли Грейэме, Малькольме X, о религиозных, в том числе ╚атомных пацифистах╩. Опубликовал книги ╚Христианская ╚наука жизни╩ (1957), ╚Американские миражи╩ (1962), ╚Баптизм╩ (1964), ╚Негритянское движение в США: идеология и практика╩ (1974), ╚Религия ╚Нового века╩ (1985), наконец, недавно ╚Философию религии╩, не говоря о множестве брошюр и статей, рецензий, предисловий к художественным произведениям (даже к Агате Кристи и Яну Флемингу).
╚В. Ф.╩ Нет ли в таком многотемье опасности теоретической поверхностности?
Л. М. Наверное есть. Но оно имело и свое преимущество. Все определяется мерой авторской отстраненности от конкретных сюжетов, способностью смотреть на них как на промежуточный, пробный шаг в решении каких-то фундаментальных проблем. Если такая установка присутствует, то все отдельные работы, частные выводы и решения рано или поздно упорядочиваются, сплавляются и ╚работают╩ на эту проблему, неожиданно высвечивая ее аспекты, о которых прежде и не подозревал. Попробую конкретизировать это соображение.
Занимаясь баптизмом, я неизбежно (употреблю перестроечный новояз) ╚вышел на╩ Мартина Л. Кинга, на его концепцию ╚силы любви╩, которую он противопоставлял══ сепаратистско-националистической══ традиции══ негритянского движения. Стал читать работы его оппонентов. Среди них наткнулся на ╚Автобиографию╩ Малькольма Х ≈ поразительно одаренного лидера ╚черных мусульман╩. Написал статью о М. Л. Кинге, о ╚черных мусульманах╩, о движении ╚власть черным╩, заинтересовался взглядами предшественников: У. Дугласа, М. Гаври, У. Дюбуа. И получилась упомянутая книга ╚Негритянское движение в США: идеология и практика╩ (1974).
То же случилось спустя четыре года. Поскольку я много занимался сектантством, то, естественно, обратил внимание на акт самоубийства ╚Народного храма╩ в Гайяне осенью 1978 г. Позже обратился к типологически сходным новообразованиям: ╚Церкви унификации╩, ╚Семье бога╩, ╚Обществу сознания Кришны╩, ╚Божественному свету╩, ╚Церкви сайентологии╩ и др. Опубликовал о них серию статей, сложившихся в книгу ╚Религии ╚Нового века╩ (1985).
Вы можете сказать: совсем ушел от философии. Не думаю. Потому что эти темы непременно требовали решения сугубо теоретических, можно сказать, философских проблем: роль религиозного языка, символов, ╚знаков╩ в национальном самосознании, природа конфликтов на религиозно-этнической почве, специфика квазирелигиозных образований (таковыми, на мой взгляд, является большинство ╚культов╩) и т. п. Другое дело, что тогда я выступал в амплуа ╚американиста╩, вовсе не предполагая, что эти сюжеты столь тревожно впишутся в наши раздумья о будущем России. Но ведь так и есть. Посмотрите, что творится на Северном Кавказе, особенно, в Чечне, на агрессивную активность ╚Белого братства╩ и ╚Богородичного центра╩ (а это типичные ╚культы╩) и вы признаете, что именно эти проблемы оказались не только практически неразработанными, но и недоступными для руководящих номенклатурных умов. О трагических последствиях воинствующего дилетантизма на сей счет говорить не хочется.
Так что порой полезно предаваться многовекторным размышлениям: рано или поздно они окупаются, сплавляются в некое цельное видение мира. Наверное, эта истина банальна. Но при изучении религиозного сознания она обретает особый вес. Религия ≈ феномен многослойный, многогранный, в ней каким-то колдовским образом житейские, обыденные переживания смыкаются с высокими метафизическими спекуляциями. Размышления великого богослова и бесхитростного верующего оказываются, так сказать, изоморфны, они проясняют друг друга. Больше того, часто то, что для теолога составляет камень преткновения, верующий усваивает без труда и сомнения. Сказано же, что Бога узрят ╚чистые сердцем╩. А поэтому все формы культуры, выражающие многообразный опыт человеческого существования ≈ литература, искусство, музыка, живопись ≈ бросают дополнительный свет на тайну религии, помогают отыскать ее особое, по своему уникальное место в системе культуры.
Еще раз сошлюсь на личный опыт. В 1984 г. меня попросили написать предисловие и комментарии к прежде непереводившейся книге Стефана Цвейга. ╚Совесть против насилия. Кастеллио против Кальвина╩. Вскоре я был буквально заворожен этой темой, обложился всей доступной литературой, мне часто снилась Женева XVI в., я ощущал себя непосредственным свидетелем далеких событий, а на московских улицах постоянно натыкался на лица, знакомые по древним гравюрам. Но это, так сказать, эмоции. Главное же в том, что классические сюжеты философии═══ религии═══ и═══ теологии ≈ пантеизм,═══ догмат═══ Троицы, антитринитаристские ╚ереси╩, предопределение, свобода воли и т. д.≈ предстали, так сказать, in vivo: в столкновениях, интригах, коварстве и благородстве исторических персонажей. А какие умы и характеры! Эразм, Лютер, Сервет, Меланхтон... и этот опыт объяснения, казалось бы, давно отгремевших битв представляется мне просто неоценимым для понимания не только истории, но и нынешних событий. То же самое могу сказать о предисловии к первому изданию ╚Каталины╩ Сомерсета Моэма, о комментариях к работам о Мэри Бейкер-Эди, Франце Месмере и др. Во всяком случае, они помогли понять, что религия ≈ неотъемлемый и исторически закономерный компонент человеческой культуры и духовности, особая ╚наука жизни╩, удовлетворяющая фундаментальные потребности общества и личности.
╚В. Ф.╩ Создается впечатление, что Вы уже ╚ревизуете╩ и атеизм?
Л. М. Нет, речь о другом. Для философа религия выступает как предмет изучения. Серьезный разговор о ней начинается лишь тогда, когда на место концепции ╚обмана╩ и ╚заговора╩ приходит понимание ее как незаменимого условия становления человеческого рода. Различие же теологов и атеистов ≈ это различие в объяснении ее происхождения.
А что значит ╚объяснить╩? Здесь поставить опыт невозможно. Остается полагаться на факты истории, социологическое воображение, мысленный эксперимент, выстраивая наиболее вероятную модель ее возникновения и сути. В том-то и состоит задача философа, чтобы предложить гипотезу, из которой можно по возможности логично и обоснованно вывести (т. е., объяснить) конкретные проявления религии и атеизма в многовековой культуре (╚исторические религии╩, характерные теологические интерпретации и споры, скажем, о свободе воли, предопределении, теодицеи, взаимоотношении с политикой, моралью, искусством).
Поясню свою мысль. Сейчас публикуется множество работ выдающихся богословов и религиозных философов. О них много пишут, их комментируют. Однако часто дело сводится к пересказу, сопоставлению, разъяснению. Это важно, но недостаточно. Для философа различные концепции представляют интерес не сами по себе, а как способы, пробные шаги в решении каких-то фундаментальных проблем, которые должны быть выявлены независимо от данного автора. В этой литературе мы находим массу блистательных мыслей, ярких образов, примеров тончайшего проникновения во внутренний мир людей. Но у теолога или религиозного философа невозможно найти философски удовлетворительного объяснения религии, потому что их подход формируется внутри религиозной доктрины. Подражая распространенной ныне манере философского письма, можно сказать так: в их работах мы находим блистательное ╚из-яснение╩ религиозной веры, но не ее ╚об-яснение╩. Или, совсем грубо: белка не способна объяснить устройство колеса, в котором она крутится ≈ для этого она должна хотя бы на время остановиться. И если религиозный мыслитель ╚останавливается╩, усматривает проблему в канонических истинах (т. е. реализует специфически философский подход) он, как правило, впадает в диссидентство, оказывается в зоне ортодоксальной критики. Примеров масса: Вл. Соловьев, Тейяр де Шарден, Н. А. Бердяев и даже С. Н. Булгаков. Кстати, образцом такого интеллигентного, неортодоксального богослова был Александр Мень.
Если продолжить эту линию от теологии к религиозной философии, то мы вскоре вступим на территорию философии, стремящейся перейти на мета-уровень, и отыскать предельные, ╚конечные╩ (социально-онтологические) основания познавательной деятельности и веры. Так что философу приходится строить собственные исследовательские координаты и в их сетке размещать, перегруппировывать, артикулировать фрагменты изучаемых концепций. Примерно в этом направлении я и осознавал свои исследовательские задачи и без особой бравады пытался их так или иначе решать. Но чувствительность к ╚крамоле╩ у советских редакторов граничит с экстрасенсорной и, действительно, многие из моих публикаций, особенно монографии, шли со скрипом (например, из книги о религиях ╚Нового века╩ цензура изъяла всю первую главу), хотя я вроде бы и считался ╚известным╩, ╚ведущим╩ специалистом в данной области.
╚В. Ф.╩ Ну а как Вы ощутили себя в эпоху ╚перестройки╩ и гласности, когда слово ╚атеизм╩ стало бранным и любое критическое высказывание в адрес религии воспринимается если не как апология деспотии, то, по меньшей мере, свидетельство аморализма?
Л. М. В первые годы прекрасно. В 1987 г. я, кажется, первым из ╚академических╩ авторов опубликовал свирепую статью о теории и практике ╚научного атеизма╩. Совместно с А. И. Клибановым мы напечатали целый ряд материалов, в том числе и нашумевшую редакционную статью ╚Социализм и религия╩ в ╚Коммунисте╩, журнале в то время ╚директивном╩, а также работы о 1000-летии крещения Руси. Но постепенно перестроечный энтузиазм почти выветрился, а современная духовная (религиозная) ситуация стала представляться мне все более тревожной.
╚В. Ф.╩ Почему?
Л. М. В свое время было модно упрекать обществоведов: вот, мол, не дали научных рекомендаций, не смогли предвидеть и т. д. Как будто партийная номенклатура нуждалась в таких рекомендациях и была готова к ним прислушиваться. Нет, она сама творила собственную кремлевскую науку и объявляла прогнозы на съездах и пленумах, а ученым предписывалось ╚облагородить╩ официальные прозрения, прописать их в храме Афины. Увы, нечто похожее повторяется и сегодня, во всяком случае, в религиозных делах, которые вершат люди некомпетентные, не улавливающие особой сложности и деликатности этой сферы. Отсюда масса показухи, да и просто государственных глупостей, которые уже оборачиваются серьезными необратимыми последствиями. Примеров больше, чем допустимо: провозглашение православного Рождества (имеется в виду дата) официальным праздником многоконфессиональной России, показушное (даже А. И. Солженицын называет его ╚шутовским╩) братанье власти и церкви, дискредитирующее обе стороны, механическая регистрация квазирелигиозных объединений, созданных проходимцами и самозванными мессиями, черным вороньем, слетевшихся на измученный народ и т. п. Но особенно волнует другое. Ясно, что будущее общества во многом зависит от государственной политики, обязанной исходить из трезвого понимания современных реалий. Сегодня, однако, и политики, и почтенные деятели культуры нередко заворожены новыми мифологемами. Так, едва ли не общепринятым стало представление, будто паролем в благополучное будущее служит ╚религиозное возрождение╩. Однако термин этот, как и его мрачный антагонист ≈ ╚страна массового атеизма╩ ≈ не только условен, метафоричен, но и во многом предметно бессодержателен. Взятый в буквальном смысле он способен лишь помешать достоверному пониманию нынешней реальности, и главное перспектив ее развития.
Об этом можно говорить долго. Ограничусь лишь некоторыми соображениями. Главное в том, что принципиальная коллизия ╚перестроечного╩ сознания разворачивалась не на плоскости ╚безбожие ≈ религия╩, и не ╚светское ≈ сакральное╩ составляли ее реальные альтернативы. Такое противопоставление ≈ наследие идеологического тоталитаризма, отвергавшего как ╚враждебные╩ (╚антинародные╩) любые воззрения, если они не вписывались без остатка в конвойные стереотипы. Сегодня же представление о непримиримой конфронтации светского и религиозного сознания возникло как ╚превращенная форма╩ выражения других, более глубинных и фундаментальных противоречий. Новый имидж религии, равно как и вся прорелигиозная риторика, представляли собой лишь символы, ╚знаки╩ (весьма существенные, но все же ╚знаки╩) широкого антитоталитарного протеста и могут быть поняты лишь в этом контексте.
Да, многие люди отвергали ╚научный атеизм╩, и авторитет религии повышался. Но не потому, что их привлекали конфессиональные, специфически религиозные ценности, а потому что религия в принципе, так сказать, типологически (и вполне обоснованно) воспринималась как предельно ╚альтернативная╩ в отношении карательной идеологии, как ее наиболее бескомпромиссное отрицание. Люди не столько обращались в положительную религиозную веру, сколько отталкивались от принудительного государственного безбожия, отстаивая право на собственное мировоззрение. Это было движение ╚от противного╩, и россияне, решительно порывавшие с атеистическими штампами, отнюдь не спешат в объятья не менее авторитарных религиозных догм.
Могут возразить: это умозрения, досужие догадки. Но выясняется, что они убедительно подтверждаются социологическими опросами. Только что под моей редакцией вышла книга ╚Религия и политика в посткоммунистической России╩, в которой обобщены соответствующие данные за 1990≈1992 гг. Они вполне категоричны: рост аморфных воззрений ╚верующих вообще╩, незначительный процент людей, регулярно участвующих в церковных обрядах, бум всякого рода квазирелигиозных представлений: оккультизма, парапсихологии, колдовства и т. п. Одним словом, мы имеем дело не с подлинным ╚религиозным возрождением╩, а с состоянием, красноречиво охарактеризованным Н. А. Бердяевым: ╚В духовной жизни есть риск, есть необеспеченность. Символические формы богопочитания подменили реальное искание Царства Божьего╩. Не могу удержаться, чтобы не привести пророческого высказывания Ж. Маритена. Современный русский атеизм, писал он, не связан с рационалистической традицией, с долгими битвами, ведущимися Просвещением, как это было на Западе. Его историческая база ≈ это ╚сама религия народа, который, как огромная иррациональная динамическая масса, может внезапно полностью измениться в том или ином смысле и в мистическом угаре, тая зло против Бога, броситься в бездну атеизма; но он может еще раз измениться и вновь обрести веру в Бога, будет ли она искренней или нет ≈ неизвестно╩.
╚В. Ф.╩ Нет ли в этом просто игры слов, в практическом отношении несущественной?
Л. М. Из констатации ╚религиозного возрождения╩ вытекает вполне практичное убеждение, будто именно религия ≈ решающее и незаменимое средство духовного и нравственного благополучия будущей России. Если же такое ╚возрождение╩ ≈ миф, то, выходит, будем дичать? Тогда все упирается в давнюю проблему: может ли ╚духовность╩, подлинная нравственность формироваться в рамках и средствами светского сознания? Церковные авторы отвечают отрицательно. По их мнению, без божественного авторитета обосновать подлинную! мораль (прежде всего, ее ключевые категории ╚совесть╩, ╚долг╩, ╚свобода╩ и т. п.) невозможно. Вспоминаю образную реплику пожилой баптистки: ╚У вас, безбожников, все, что нравится, то и нравственно╩.
Можно, конечно, возмутиться: получается, что любой критик церковной ортодоксии автоматически попадает в разряд людей аморальных, можно сослаться на поколения неукротимых героев духа, нередко заплативших жизнью за свои убеждения: Сократа, Я. Гуса, М. Сервета, Дж. Бруно, Л. Ванини ≈ перечень бесконечен, нелишне упомянуть и лицемерие клириков, нравы Ватикана, поразившие не только Остапа Бендера, но и Мартина Лютера. Но пока возможность светской морали (со своими Абсолютами и неконъюнктурными ╚вечными╩ предписаниями) не доказана в общей, теоретической форме, все эти ламентации останутся чисто морализаторскими. Вот и получается, что древняя специфически философская проблема понимания религии, ее места в системе культуры сегодня становится предельно практичной, операциональной.
╚В. Ф.╩ И каков Ваш ответ?
Л. М. В своей последней книге ╚Философия религии╩ я старался напомнить о суждениях на сей счет блистательных умов прошлого и настоящего ≈ от Сократа до Рассела. Бессмысленно пытаться даже бегло пересказывать их. Ограничусь некоторыми собственными соображениями.
Начну с бесхитростного вопроса ≈ что такое религия? Обычно отвечают почти автоматически ≈ это вера в Бога, в иной, сверхъестественный мир. По-моему, это неточно. Постулирование особого сверхприродного (иными словами, ╚сверхъестественного╩) внеопытного мира, вечных, надындивидуальных ценностей ≈ существенная черта всех форм культуры. Можно сказать категоричнее. Поиски вечного в преходящем, абсолютного ≈ в относительном, бесконечного в конечном ≈ такова суть и главная функция духовной культуры. Сошлюсь на мудрого М. М. Пришвина:
╚Культура ≈ это связь людей, а цивилизация ≈ связь вещей╩. И далее: ╚Искусство есть творчество объясняться символами. В основе творчества символа заключена вера, что личность есть проявление существа мирового╩. Само же творчество писателей он определял как ╚жизнь, пробивающую себе путь к вечности╩. Но этого можно достичь только в акте трансцендирования, т. е. признания некой ╚другой╩ внеопытной реальности, ценностей и идеалов, ╚превосходящих╩ интересы и заботы смертного индивида, вписывающих его ╚жизненный мир╩ в бесконечность рода человеческого.
Такая функция культуры предопределена простым фактом, а именно: трагическим и неустранимым противоречием между смертностью индивида и бессмертностью человечества. Конкретнее (крайне упрощенно) говоря: человек способен на социально-целесообразное (иными словами, моральное) поведение ≈ а оно исторически было условием выживания ╚Homo sapiens╩ ≈ в том лишь случае, если он исходит из ценностей и ориентиров, выходящих за рамки интересов скоротечной земной жизни, если он ощущает себя необходимым звеном, незаменимым исполнителем высших надличностных идеалов и целей. Поразительно точно это выразил О. Мандельштам: ╚Сила культуры ≈ в непонимании смерти╩.
Отсюда принципиальный вывод: религиозное мироощущение ≈ это исторически закономерный, но далеко не единственный путь решения этой проблемы, которая по своей онтологической сути, по соприкосновенности с бездонной Тайной человеческого существования лежит несравненно глубже распри атеистов и теологов, разворачивающейся на видимом ╚горизонтальном╩ историко-культурном ландшафте. То, что теолог обозначает ╚Бог╩, у философов может фигурировать как ╚мировой Дух╩, ╚абсолютная идея╩, ╚царства╩, ╚жизненный поток╩. При всем внешнем различии таких доктрин они равноценные по своей ╚вертикальной╩ укорененности как неотвратимые попытки выявления ╚смысла жизни╩ живых и самоосознанных личностей. И тогда возникает образ Мирового Духа, который раскрывает смертным их предназначение. Вспомним его признание в ╚Фаусте╩ Гете:
Так на станке преходящих веков
Тку я живую одежду богов.
В разные эпохи результаты были неодинаковыми. В давние времена господствовала апелляция к небесной опеке. Позже стали формироваться уже иные ≈ секулярные ≈ идеалы и ценности. Неодинаковы были и формы ≈ этические, художественные, эстетические, философские, политические. Но сходной была их функция ≈ выработать особое духовное оборудование, обозначить четкие координаты в безбрежном пространстве культуры, позволяющие человеку отыскать смысл собственного существования.
Да, человек, в отличие от животного, должен жить ╚в духе╩, в культуре и свободе. Но прийти к этому он может, лишь вписав опыт своей быстротечной жизни в вечность, лишь ощущая ╚прислоненность╩ к неумирающим мирам. В этой способности выходить за пределы плотской немощи и конечности и проявляется величие и свобода человеческого духа. Как сказал мудрец: ╚Только тот способен на великие дела, кто живет так, словно он бессмертен╩. Может быть, это звучит чересчур патетично, но если под этим углом зрения посмотреть на историю культуры, то можно убедиться, что именно эта проблема составляла ее живой нерв.
Так что в картину постсоветского будущего можно внести светлые тона: перспектива его нравственного благополучия жестко не связана с успехами церковной проповеди. Да и главный водораздел проходит не между верующими и атеистами, а между реакционерами, человеконенавистниками, негодяями, с одной стороны, и людьми долга и чести ≈ с другой. Уверен, что искренний атеист в нравственном отношении превосходит церковного лицемера. Но нравственное возрождение России ≈ это лишь возможность, реализация которой зависит от утверждения действительно цивилизованных отношений во всех сферах общества. Да, ╚красота спасет мир╩, но только тогда, когда ╚мир спасет красоту╩, т. е. суждение это станет реальным критерием и нормой повседневного поведения. Но что-то надежд на это становится все меньше.
╚В. Ф.╩ Получается, что Вы мрачный пессимист?
Л. М. Вообще-то, я всегда именно таковым себя и считал. Но вот перестроечная действительность все чаще вынуждает меня в этом усомниться. Посудите сами. Уже давно на бодрые официальные заверения в скорой ╚нормализации╩, подъеме производства, ликвидации инфляции я отвечал, как мне казалось, самыми мрачными прогнозами. И постоянно ошибался, поскольку недооценивал некомпетентность ╚демократических╩ правителей. Хаос развивался такими быстрыми темпами и в таких непредсказуемых обвальных формах, что мои опасения каждый раз оказывались прямо-таки наивными, розовыми. Так что приходится зачислить себя в оптимисты, так сказать, поневоле.
╚В. Ф.╩ Давайте закончим совсем банально: какие планы, чем сейчас занимаетесь?
Л. М. В моем возрасте пора подводить итоги, не разбрасывать, а собирать камни. Сейчас я пытаюсь осуществить замысел, который возник у меня еще в 50-е годы, а именно: написать этакую вызывающе старомодную, так сказать, классическую (с историографическим и источниковедческим разделами, с ╚аппаратом╩) книгу об истории и современном состоянии баптизма ≈ как зарубежного, так и отечественного. О баптизме я много писал раньше, но теперь предоставилась возможность учесть и свое нынешнее понимание религиозного сознания и опыт изучения баптизма, накопленный российскими и западными исследователями за минувшие десятилетия.