В.Ладов

ТЕОРИЯ РИГИДНЫХ ДЕСИГНАТОРОВ В АНАЛИТИЧЕСКОЙ ФИЛОСОФИИ ЯЗЫКА

(Статья написана при поддержке РГНФ, грант ╧ 01-03-00061)

Теория ригидных десигнаторов в традиции аналитической философии представлена в исследованиях С. Крипке [1] и Д. Фоллесдаля [2, 3]. В этой статье я буду обсуждать то, что высказывает в защиту ригидных десигнаторов Фоллесдаль (хотя введению самого термина ╚ригидный десигнатор╩ традиция обязана Крипке), так как именно этот мыслитель рассматривает преимущества данной теории в сравнении с семантическим проектом Г. Фреге (почему здесь важно обращение к Фреге будет сказано ниже).

В традиции аналитической философии Фреге предстает, прежде всего, как автор трехчленной семантики: знак √ смысл √ референт [4], в соответствии с которой любой объект фиксируется в языке (а значит, для Фреге, и в познании) посредством смысла. Собственное имя отсылает к объекту не напрямую, а через специфическую медиальную структуру, которая задает способ данности этого объекта в познании. Смысл же как та самая медиальная структура раскрывается в дефиниторной дескрипции* , с которой мы собираемся соотнести данное имя. Так, например, имя ╚Аристотель╩ еще не обозначает ничего, без того, чтобы мы раскрыли смысл именуемого в данной ситуации объекта. Этот смысл мы задаем в дескрипции, говоря, что употребляем имя ╚Аристотель╩ в смысле ╚Ученик Платона╩. Данное имя может изменить свой смысл, например, ╚Учитель Александра Македонского╩ и тогда тот же самый объект будет открыт для познающего с какой-то другой стороны. Такая семантическая ситуация, считает Фреге, имеет принципиально всеобщий характер: имя всегда указывает на объект посредством смысла, а значит какой-либо объект никогда не дан ╚сразу целиком╩, ╚как он есть в себе╩, но только лишь соразмерно нашему способу внимания к нему, способу нашего представления этого объекта с какой-то определенной позиции (именно здесь обнаруживается своеобразный ╚лингвистический трансцендентализм╩ Фреге, позволяющий усмотреть корреляции данной семантики с феноменологией Гуссерля, что и было сделано впоследствии некоторыми историками философии ХХ века [5]).

Такая семантическая концепция позволяла разрешить, по крайней мере, две проблемы. Первая связана с так называемой ╚загадкой тождества╩ [ the puzzle of identity ], как это называют некоторые интерпретаторы Фреге [6. 384]. Здесь удалось объяснить информативность высказывания ╚а есть б╩ по сравнению с тождеством ╚а есть а╩, при условии, что ╚а╩ и ╚б╩ имеют один и тот же референт. Информативность как раз и задается именно смысловым различием членов данного высказывания. Вторая проблема была связана с ╚референциально пустыми╩ именами. Если нет ничего в мире, что соответствовало бы имени ╚Гамлет╩ (а для Фгеге, референт √ это реально существующий, или существовавший в мировой истории объект), то почему мы способны осмысленно использовать это имя в своей речи? Только потому, что это имя может быть наделено смыслом, выраженным, например, в дескрипции ╚Принц Датский╩ (смысл может быть и другим), и потому, что предложения языка допускают в качестве своих членов, в том числе, и не имеющие референтов выражения, лишь бы они имели смысл. Тем самым, за счет концепции смысла объясняются многочисленные ╚виртуальные╩ модусы нашей речи √ мы способны говорить о мире смыслов, который вообще никак не ╚дублируется╩ миром действительно существующих объектов (т. е. референтов в понимании Фреге).

Собственные имена, исходя из вышеизложенного, как некие ╚устойчивые знаки╩ (ригидные десигнаторы), призванные напрямую обращаться к референту, таким образом, иллюзорны. Фреге и его последователи [7] склонны относится к собственным именам лишь как к заместителям дефиниторных дескрипций, раскрывающих смысл имени и, тем самым, осуществляющих референциальное отношение к объекту. Нет имени, которое бы как-то перманентно ╚держало при себе╩ объект сквозь череду изменяющихся смыслов. Тождественность имени иллюзорна, всегда нужно иметь в виду этот ╚шлейф╩ смыслов, которые преобразуют само имя. Какова же тогда функция имен в языке, зачем они здесь? Для экономии речи √ таков ответ фрегеанцев. Имя - это своего рода ╚свернутая дескрипция╩. Когда мы произносим: ╚Мехико╩, то на самом деле имеем в виду ╚столица Мексики╩. Сама дескрипция говорящим чаще всего открыто не презентируется, в надежде на коммуникативную очевидность данного речевого сокращения, однако именно она играет здесь определяющую роль для прояснения смысла произносимого. Кстати, такая экономия речи нередко является источником непонимания определенных смысловых нюансов: слушающий меня связывает с именем ╚Мехико╩ смысл, выражаемый в дескрипциях ╚столица Мексики╩ и ╚самый красивый город в мире╩, тогда как я употребляю это имя, в смысле, выражаемом в дескрипциях ╚столица Мексики╩ и ╚большой и грязный город╩. Поэтому речь будет тем более точна и прозрачна для понимания, чем чаще мы будем ╚разворачивать╩, спрятанные за именами дескрипции. Имена в такой семантике, в пределе, должны исчезать совсем, и все потому, что они не несут какой-либо собственной семантической функции, выполняя только, так сказать, вспомогательную работу в языке.

Теория ригидных десигнаторов пытается оправдать присутствие собственных имен. Фоллесдаль считает, что имена, в противовес Фреге, имеют собственную семантическую функцию, их работа не может быть сведена только лишь к ╚зашифровыванию╩ дескрипций. И дело здесь вот в чем.

Имена, за счет того, что выполняют транзитивные референциальные отношения, т. е. обращаются к именуемому объекту напрямую, в обход разнообразного смыслового нюансирования, позволяют удерживать устойчивость, ╚космичность╩ мира. Имя фиксирует взгляд познающего, сохраняет для него тождественность обсуждаемого объекта сквозь череду текущих смысловых ╚оттенков╩, которыми, обычно, наполняется наше референциальное отношение. Если бы имя выполняло только функцию минимизации речи, как думал Фреге, то мир попросту ╚поплыл╩ бы перед нашим взором. Мы не смогли бы определить, относятся ли две различные дефиниторные дескрипции, нюансирующие смысл, к одному и тому же объекту или нет. Каждая новая дескрипция, каждый новый смысл были бы ╚в праве настаивать╩ на том, что они обращаются к своему собственному объекту, отличному от других. Поэтому тем фактом, что объекты ╚не вваливаются╩ в наше восприятие некой хаотичной лавиной, в которой спустя мгновение уже трудно различить, на что было обращено наше внимание ранее, а, напротив, присутствуют в целости и порядке, мы обязаны особой семантической функции ригидных десигнаторов.══

Потребность в именах в нашей речи будет тем выше, чем большим количеством смысловых нюансов ╚обрастает╩ воспринимаемый объект. Иногда, когда для фиксации объекта нам достаточно лишь одной ╚смысловой фигуры╩, мы способны довольствоваться самой дефиниторной дескрипцией, не прибегая к помощи ригидных десигнаторов. Фоллесдаль приводит здесь следующий пример: ╚┘дескрипция ╚баланс моего банковского счета╩, в свою очередь, фокусируется на единственном свойстве своего объекта, в котором мы заинтересованы, а именно в том, что это есть баланс моего счета. Это свойство кочует от объекта к объекту и у нас нет более пристального и устойчивого интереса к любому из них. Если я прав, то для нас вполне естественно не вводить имени для этой дескрипции. Мы могли бы дать ей имя, например, ╚Любимый╩, но это было бы как раз имя лени, оно не являлось бы действительным сингулярным термином [так автор обозначает то, что Крипке называл ригидным десигнатором √ В. Л.], но лишь попыткой выглядеть привлекательнее╩ [3. 234]. То есть поскольку данный объект интересует нас только в одном единственном смысловом аспекте, постольку мы осуществляем референциальное отношение самим этим смыслом, не опасаясь при этом ╚потерять из виду╩ данный объект. Напротив, считает Фоллесдаль, такой объект, который мы обозначаем через дескрипцию ╚человек в очках╩, тем настойчивее будет требовать для себя собственного имени, чем пристальнее ╚┘мы заинтересованы в человеке и хотим узнать о ней═ или о нем побольше, кроме того, что человек с очками или без, а именно как она или он изменяются день ото дня╩ [3. 234]. То есть любой человек, как объект нашего внимания, допускает по отношению к себе чрезвычайно многообразное смысловое нюансирование и потому мы нуждаемся в том, чтобы сохранить тождественность этого объекта по мере формирования различных дефиниторных дескрипций. Имя позволит воссоединить в единое референциальное отношение этот ╚веер╩ дескрипций и, тем самым, стабилизировать наше внимание.

Однако и при использовании ригидных десигнаторов мы не защищены от ╚расфокусировки╩ нашего познающего взора. По крайней мере, на уровне коммуникации это случается не редко. Мы ошибаемся в нашем понимании говорящего не только относительно смысловых фигур его речи, относящихся, тем не менее, к одному объекту, как в случае с ╚Мехико╩, но и касаемо самого референта. Я могу предполагать, что имя ╚Сократ╩ отсылает к определенному человеку, тогда как оказывается, что вступивший со мной в коммуникацию обозначает им свою собаку. Фоллесдаль отдает себе отчет и в этих тонкостях функционирования языка и потому делает чуть более ╚скромное╩ заявление относительно роли ригидных десигнаторов в нашем познании: ╚Ригидность или действительность, как мне представляется, не является несовместимой с таким референциальным сдвигом [наиболее простой пример сдвига: имя ╚Сократ╩ - В. Л.]. Вместо этого, я вижу ригидность как идеал, как что-то похожее на кантианскую регулятивную идею, которая предписывает тот способ, каким мы должны использовать язык, говоря о мире. В нашем использовании имен и других действительных сингулярных терминов существует нормативная потребность в наилучшем удержании следа референции╩ [3. 236]. Именно эта нормативная потребность ╚идти по следу╩ референта, несмотря на возникающие фактические сбои, предохраняет познаваемый мир от хаотичной безликости, позволяет нам видеть вещи.

И все же, обращаясь к опыту, мы можем заметить, что далеко не всегда используем собственные имена там, где, казалось бы, следуя рассматриваемой теории, должны их использовать. Мы не именуем ╚неодушевленные╩ объекты, хотя смысловое нюансирование по поводу них мы можем осуществлять ничуть не менее интенсивно, по сравнению с теми объектами, которым мы приписываем имена. Разрешение такого затруднения можно видеть в следующем. Логическим свойством ригидности обладают не только собственные имена, но и местоимения. В отношении ╚неодушевленных╩ объектов, для удержания определенности нашего внимания мы как раз и используем их. Однако данные языковые выражения имеют еще более ╚шаткие╩ референциальные отношения, нежели собственные имена. Местоимение способно удерживать без ошибок референт только в узком контексте. Когда я произношу ╚это╩, указывая на стол в аудитории, то находящиеся в данном помещении люди без труда осуществят необходимую референциальную фиксацию. При этом, в дальнейшем я могу производить разнообразные смысловые нюансирования этого объекта, обсуждая его цвет, материал, из которого он сделан, его форму, его предназначение и т. д., не опасаясь того, что слушающие меня ╚потеряются╩ в реферировании. Но все это лучше делать именно в этом, четко заданном контексте √ здесь и сейчас, в этой аудитории. Чем более ╚размыт╩ контекст, тем неустойчивее референциальная фиксация местоимения. Тем не менее, остается в силе главное: даже если мы опрометчиво совершаем неправомерный референциальный сдвиг, мы все равно мотвированы к тому, чтобы совершить какую-либо фиксацию, т. е. сама потребность устойчивого членения мира присутствует в нас вне зависимости от наших ошибок.

Мне представляется, что концептуализация референта у Фоллесдаля претерпевает значительные изменения в сравнении со взглядами Фреге. Особенно отчетливо это видно в том случае, если мы обратимся к ╚виртуальным╩ именам. ╚Гамлет╩ для Фреге вообще не имеет референта, так как последний понимается предельно натуралистично, как нечто такое, что имеет действительное, автономное по отношению к субъективности, существование. И хотя смысл по Фреге тоже внесубъективен (а имя ╚Гамлет╩ обладает как раз смыслом), тем не менее, он допускает по отношению к себе проникновение═ субъективности в актах мышления, чего не скажешь о референте, который, без каких-либо оговорок,═ признается ╚внешней╩ реальностью.═ Имя ╚Гамлет╩ не имеет референта, поскольку Гамлет √ это ╚вымышленный╩ персонаж. В мире самосущих вещей √ референтов ничего подобного нет и никогда не было. Гамлет √ персонаж из мира смыслов, которому в мире вещей нельзя найти никакого соответствия. Так для Фреге. У Фоллесдаля же имеет место совсем другая интерпретация. Поскольку имя ╚Гамлет╩ допускает к себе многообразные способы смыслового нюансирования, например, в таких дескрипциях, как ╚принц Датский╩, ╚друг Горацио╩, постольку, принимая в расчет теорию ригидных десигнаторов, необходим референт, к которому бы отсылало это имя, и который ╚стягивал╩ бы на себе различные смыслы, удерживая в тождественности то, ╚о чем╩ все они ╚помышляются╩. Референт, таким образом, ╚виртуализируется╩. Этот концепт призван обозначать уже не ╚внешнюю╩ реальность, а, скорее, некую ╚сердцевину╩ смыслов, вокруг которой располагается смысловое многообразие. Поэтому, если смотреть с позиции Фреге, то референт Фоллесдаля √ это тот же смысл, точнее, некая ╚ось╩ в═ сфере смысловых спецификаций, которая ранее просто не была тематизирована. Референт Фоллесдаля имеет ту же трансцендентальную характеристику, что и фрегевский смысл √ он присутствует в поле внимания, в независимости от решения вопроса о действительном существовании или несуществовании того, к чему это внимание обращено.

Тщательное сравнение семантических проектов Фоллесдаля и Фреге мне представляется уместным здесь потому, что семантика Фреге, в свою очередь, нередко соотносилась историками философии ХХ века с теорией сознания, разработанной Э. Гуссерлем в феноменологии. Если это можно сделать в отношении Фреге, то, как кажется, и семантика Фоллесдаля может допустить к себе такое сравнение, которое обещает быть не безынтересным.

Смысл Фреге в лингвистической сфере соответствует тому, что при исследовании функционирования сознания Гуссерль называл сначала интенциональной сущностью, интенциональным предметом [8], а позже ноэмой [9]. Ноэма имеет ту же, что и фрегевский смысл, трансцендентальную характеристику: это особый медиальный предмет, при рассмотрении которого не ставится вопрос о том существует ли на самом деле обсуждаемое. Этот предмет всегда причастен самому сознанию, является имманентным по отношению к нему. Именно поэтому различные структурные сочленения ноэм феноменология может, без какого-либо ущерба для себя, прослеживать и в таких модусах сознания, которые не соотносятся напрямую с ╚реальным╩ миром: воображение в противовес восприятию.

Фрегевский референт, напротив, похож, скорее, на то, что Гуссерль ╚выносит за скобки╩ при проведении редукции: это вещь трансцендентного мира, имеющая основания своего бытия в себе, помимо конститутивной работы сознания. Такие референты составляют мир естественной установки, который феноменология всегда силилась преодолеть. Поэтому, при переводе феноменологического исследования в сферу семантики языка, референт должен оказаться ╚выключенным╩ из дескрипций.

Совсем иное положение дел возникает в семантике Фоллесдаля. Поскольку ╚виртуализированный╩ референт, как сказано выше, представляет собой, скорее, некую ╚сердцевину╩ фрегевского смысла, постольку, при сравнении этого семантического проекта с теорией сознания Гуссерля, такой референт сохраняет за собой место в области имманентного и оказывается релевантным феноменологии. Референт Фоллесдаля соотносим, скорее, с тем, что Гуссерль называл ╚ноэматическим ядром╩. Ядро ноэмы есть устойчивое, далее неразложимое образование, некая точка ╚Х╩, еще ╚не обросшая╩ смыслами. Функция этого ╚Х╩ состоит в том, чтобы обеспечивать стабильность интендирования, удерживать в тождественности своего рода ╚стержень╩, на который будут ╚нанизываться╩ различные смысловые фигуры, возникающие в процессе конститутивной работы сознания. Ноэма непрестанно пополняет свое содержание за счет конститутивного нюансирования, которое совершают интенциональные акты, однако при этом она остается ╚сама собой╩, неким самотождественным образованием. Сознание не ведет себя так, что в во время возникновения следующего смыслового нюанса оно уже ╚забыло╩ то, к чему это нюансирование следует отнести. Видно, что все это очень похоже на то, какую функцию приписывал референту Фоллесдаль в своей семантике.

Почему сознание вообще ведет себя подобным образом? Откуда возникает потребность членить мир на определенные устойчивые образования, а не наоборот, стремиться к абсолютной рассеянности, теряя из вида что-либо в качестве данного? Гуссерль не отвечает на эти вопросы. Для него все это представляет первейшую, далее не опрашиваемую очевидность, некую фатальную═ фактичность, с которой сталкивается рефлексия.

Желаемую ясность может внести анализ языка. Правда, лишь в том случае, если последнему, в противовес тому, какой статус имел язык в гуссерлевской феноменологии, будет придано ╚трансцендентальное измерение╩. Тогда по отношению к феноменологии зазвучат ╚витгенштейновские вопросы╩: Что если опыт мира детерминирован логикой языка? Что если именно логические ресурсы языка задают границы функционирования сознания, размечают его ╚жизненное пространство╩, диктуют ему определенный спектр возможностей? Что если логическое свойство ригидности имен и есть тот ╚трансцендентальный исток╩, из которого вырастает описанная выше фактичность сознания, в которую ╚упирается╩ рефлексия? Ригидный десигнатор, при таком трансценденталистском истолковании, - это не какая-то частная вещь в мире, это, скорее, то, посредством чего какая-либо вещь может быть зафиксирована в интенции в качестве вещи, т. е. в качестве устойчивого смыслового образования.

Если к высказанной выше гипотезе отнестись серьезно, то стратегия компаративного анализа результатов исследований феноменологии и аналитической философии языка кажется весьма продуктивной. Можно заметить, что некоторые достижения философов-аналитиков могут быть использованы для корректировки ╚курса╩ трансцендентального исследования, исключительные права на которое заявляла феноменология. Теория ригидных десигнаторов, как я попытался показать в этой статье, подтверждает данный тезис.

---

Литература

1. Kripke S. A. Identity and Necessity // Identity and Individuation, New York University Press, New York, 1971, pp. 135-64.

2. Follesdal D. Referential Opacity and Modal Logic, Dissertation, Harvard, 1961.

3. Follesdal D. Reference and Sesne // Philosophy and Culture (Proceedings of the XVIIth World Congress of Philosophy, Monreal, August 21-27, 1983). Editions Montmorency Monreal, 1986. P. 229-239.

4. Frege G. Über Sinn und Bedeutung // Zeitschrift fur Philosophie und philosophische Kritik 100, 1892. S. 25 - 50.

5. Follesdal D. Introduction to Phenomenology for Analytic Philosophers // Contemporary Philosophy in Scandinavia. Baltimor and London: The Johns Hopkins press, 1972. pp. 417-429; Pearsen C. A. Phenomenology and Analytical Philosophy. Pittsburgh, Pa, Duquesne U. P., 1972. - 190 p; Solomon R. Sense and Essence: Frege and Husserl // Analytic Philosophy and Phenomenology. The hague, 1976. pp. 32 - 53.

6. Carney J., Fitch G. W. Can Russell Avoid Frege▓s Sense? // Mind, Vol. LXXXVIII, ╧ 351, 1979. pp. 384 √ 393.

7. Church A. Introduction to Mathematical Logic, vol. 1, Princeton, 1956. √ 462 p; Dummett M. Frege. Philosophy of Language. Harper & Row Publishers. New York; Evanston, san Francisco, London, 1973. √ 698p.

8. Husserl E. Logische Untersuchungen. Max Niemeyer Verlag Tübingen, Bd. 2, Teil. 1, 1980. - 508 S.

9. Husserl E. Ideen zur einer reinen Phänomenologie und phänomenologische Philosophie. Buch 1. Allgemeine Einführung in die reine Phänomenologie. Halle a, d. S.: Niemeyer, 1922. - 323 S.