ГРАНИЦЫ НАУКИ

Ответственный редактор
доктор филос. наук. Л.А.Маркова

Рецензенты:
доктор филос. наук М.А.Розов
кандидат хим. наук А.В.Ахутин

Во второй половине XX в. подвергаются переосмыслению самые основания естествознания нового времени, такие как объективность научного знания, его воспроизводимость в ходе научного эксперимента, истинность как соответствие предмету исследования, заново продумываются такие базовые понятия как причинность, элементарность и т.д. Если наука меняется столь радикальным образом, то неизбежно вста╦т вопрос о е╦ новых отношениях с другими сферами духовной деятельности (философией, религией, культурой в целом), а также с социумом, экономикой. Другими словами можно сказать, что с новой остротой вста╦т проблема е╦ границ. Решение этого вопроса в разные исторические эпохи, в том числе и в XX в., прослеживается авторами настоящей книги.

СОДЕРЖАНИЕ

Предисловие. Л.А.Маркова

В.Н.Катасонов Лестница на небо (Генезис теории множеств Г.Кантора и проблема границ науки)

Т.Б.Романовская Границы физики в конце XX в.

А.А.Печ╦нкин Антиметафизическая философия второй половины XX века: конструктивный эмпиризм Баса ван Фраассена

Ю.А.Шичалин Философия и теология в IV веке по P.X. (к вопросу о границах науки у поздних платоников и Отцов Церкви)

С.В.Месяц Современная физика - правдоподобный миф?

Е.Н.Молодцова Пограничные территории науки

В.П.Визгин Границы новоевропейской науки: модерн / постмодерн

Л.А.Маркова Наука на своих границах с религией и хозяйством (по работам С.Н.Булгакова)

ПРЕДИСЛОВИЕ

В настоящей книге делаются попытки решить вопрос, который на протяжении XX в. ставился неоднократно, а именно, в какой мере фундаментальные изменения в естествознании меняют наше представление о науке как таковой, а вместе с тем и наше понимание е╦ отличия от других сфер человеческой деятельности, таких как философия, религия, экономика, социология, искусство. Другими словами этот вопрос можно сформулировать как вопрос о границах науки, которые определяются прежде всего именно в зависимости от способа истолкования самого понятия науки. Эта проблема интересовала и самих уч╦ных ещ╦ в первой половине века, когда преобразования физического знания в рамках теории относительности Эйнштейна или квантовой механики привели к трансформациям исходных начал естественнонаучного мышления нового времени, таких понятий как пространство, время, причинность, элементарность и др.

В.Гейзенберг пишет о радикальных, революционных сдвигах в господствовавшем до середины ХХ в. подходе к изучению природы. Сдвиги эти произошли прежде всего в квантовой механике, в понимании элементарных частиц, чья предполагаемая объективность оказалась слишком грубым приближением и должна была уступить место более абстрактным представлениям. Если мы хотим получить какие-то знания об элементарных частицах, мы принципиально не можем игнорировать те физические процессы, с помощью которых мы получаем сведения о них, пишет Гейзенберг. В результате представление об объективной реальности элементарных частиц как бы исчезает в прозрачной ясности математики, описывающей не поведение элементарных частиц, а наше знание об этом поведении. ⌠Атомный физик вынужден мириться с тем, что его наука представляет собой всего лишь звено в бесконечной цепи взаимоотношений человека и природы, она не может говорить попросту о природе ⌠как таковой■. Познание природы всегда уже предполагает присутствие человека, и надо ясно сознавать, что мы, как выразился Бор, не только зрители спектакля, но одновременно и действующие лица драмы■^[1].

Гейзенберг отмечает, что квантовая механика выдвинула серьезные требования: ⌠Пришлось вообще отказаться от объективного ≈ в ньютоновском смысле ≈ описания природы...■^[2]. Или в другом месте: ⌠Если в наше время можно говорить о картине природы, складывающейся в точных науках, речь, по сути дела, идет уже не о картине природы, а о картине наших отношений к природе. Старое разделение мира на объективный ход событий в пространстве и времени, с одной стороны, и душу, в которой отражаются эти события, - с другой, иначе говоря, картезианское различение res cogitans и res extensa уже не может служить отправной точкой в понимании современной науки■^[3]. Гейзенберг пишет о трудностях в переходе к новому мышлению: ⌠Сами слова, применявшиеся при описании явлений атомарного уровня, оказывались... проблематичными. Можно было говорить о волнах или частицах, помня одновременно, что речь при этом идет вовсе не о дуалистическом, но о вполне едином описании явлений. Смысл старых слов в какой-то мере утратил четкость. Известно, что даже столь выдающиеся физики, как Эйнштейн, фон Лауэ, Шредингер, оказались не готовыми к этому или не способными изменить структуру своего мышления■^[4].

Если согласиться с Гейзенбергом и признать, что физическое знание в XX в. уже не обладает объективностью в ньютоновском смысле, т.е. в смысле его независимости от всего человеческого и случайного (а это обеспечивается классическим физическим экспериментом, предполагающим воспроизводимость результатов), то неизбежно возникает проблема границы между наукой и не наукой - социальными условиями получения знания, философскими идеями, религиозными убеждениями. Не случайно в середине века в философии, социологии, истории науки остро стояла проблема демаркации - возможности отделить науку от не научных сфер деятельности. Поводом для такого рода обсуждений послужили идеи Т.Куна, а ещ╦ раньше А.Койре, которые обосновывали ⌠гуманитарный■ характер научного знания в смысле невозможности отделить его полностью от философии и культуры определ╦нной исторической эпохи.

Во второй половине XX в. такого рода идеи породили новую традицию в изучении науки, когда результаты научного исследования полностью погружаются в контекст производства знания, прич╦м предполагается, что этот контекст (а не природа как предмет изучения) определяет содержание получаемого знания. Такого рода выводы приводят к исчезновению всяких границ между наукой и не наукой, а вместе с тем и к невозможности идентифицировать науку как особую сферу деятельности. Как избежать таких выводов и в то же время не отрицать очевидного факта радикальных трансформаций в XX в. самых оснований нововременного мышления, ведущих к гуманизации научного знания? Эта трудность в конце века оста╦тся вполне реальной и требующей своего преодоления, поэтому для всех, озабоченных судьбами науки в XX в., настоящая книга не может на представить интереса.

В предлагаемых вниманию читателей статьях особый акцент делается на соотношении науки и религии. Это можно объяснить прежде всего существованием некоторого пробела в исследованиях науки с точки зрения е╦ соотношения именно с религией как сферой духовной деятельности за е╦ пределами. Действительно, в XX в. основное внимание уделялось выяснению отношений между наукой и философией, наукой и социальными структурами, наукой и экономикой, наукой и культурой, и в гораздо меньшей степени - наукой и религией. Это связано, по-видимому, с особым типом взаимодействия науки и религии в новое время. Этот особый тип отношений хорошо выражает Гейзенберг, когда он пишет об отстран╦нности религии от науки, ссылаясь на некоторые особенности самого христианства. Христианский Бог возвысился над миром, Он непостижим, недосягаем. Он удалился на небеса, поэтому и Землю вроде как имело смысл рассматривать независимо от Бога. ⌠В этой связи по поводу науки нового времени правомерно было бы даже говорить о специфически христианской форме обезбоженности, а тем самым и яснее понять, почему в других культурах не происходят подобные процессы■^[5]. Само христианство как бы отделило мир, вселенную от Бога и отдало их науке для изучения. Природные объекты изучаются как существующие сами по себе, независимо от наблюдателя-исследователя и, в конечном итоге, от самого Бога. В нормальные (по Куну) периоды развития науки уч╦ный может заниматься своими экспериментами, никак не соотнося свою деятельность с верой (или не верой) в Бога.

Проблема соотношения науки и религии становится актуальной, когда речь ид╦т об основаниях науки, когда вста╦т вопрос о е╦ происхождении, например, о возникновении науки нового времени. Здесь уже не обойтись без философии и без теологии. Религия нужна уч╦ному и в другом случае: ему важно быть уверенным, что мир действительно существует, что это не иллюзия, что он упорядочен. О таком значении религии для уч╦ного Эйнштейн писал, что он не может ⌠найти выражения лучше, чем ⌠религия■, для обозначения веры в рациональную природу реальности, по крайней мере той е╦ части, которая доступна человеческому сознанию. Там, где отсутствует это чувство, наука вырождается в бесплодную эмпирию■^[6]. По мнению Эйнштейна, космическое религиозное чувство является сильнейшей и благороднейшей из пружин научного исследования. Эйнштейн отказывается обосновывать и доказывать свою веру в рациональное устройство мира. В беседе с Рабиндранатом Тагором он говорит, что если есть реальность, не зависящая от человека, то должна быть истина, отвечающая этой реальности, и отрицание первой влеч╦т за собой отрицание последней. ⌠Нашу естественную точку зрения относительно существования истины, не зависящей от человека, нельзя ни объяснить, ни доказать, но в не╦ верят все, даже первобытные люди. Мы приписываем истине сверхчеловеческую объективность. Эта реальность, не зависящая от нашего существования, нашего опыта, нашего разума, необходима нам, хотя мы и не можем сказать, что она означает■^[7]. На вопрос Тагора, почему он так уверен в объективности научной истины, Эйнштейн отвечает, что не может доказать правильность своей концепции, что это - его религия.

В теологии и в религиозной философии проблема религии и науки, религии и научной рациональности, разума Божественного и разума естественного обсуждается постоянно. Если наука в спокойные периоды своего развития, когда не обсуждаются е╦ основания и возможности существования как таковой, вполне может и ⌠забыть■ о религии, о Боге, без ущерба для профессиональной деятельности уч╦ного, оставаясь в рамках земного материального мира, то религия постоянно вынуждена задумываться о влиянии рационального мышления, полностью принадлежащего земному, посюстороннему миру, на характер интерпретации священных текстов, на отправление религиозных ритуалов, на чтение молитвы как обращения к трансцендентному Богу, на общение верующих с служителями церкви и т.д. Без земного рационального мышления (а в новое время это прежде всего научное мышление) религия обойтись не может, поэтому для не╦ весьма существенна проблема границы науки и религии, пожалуй, даже более существенна, чем для науки.

Для некоторых из авторов книги интерес к проблеме границ науки именно с точки зрения е╦ соотношения с религией имелась ещ╦ причина и ⌠субъективного■ характера: мы уже занимались этой проблемой, работая над коллективной монографией ⌠Философско-религиозные истоки науки■ под редакцией П.П.Гайденко^[8]. Увлекшись темой и увидев в ней новые возможности для дальнейшей разработки, мы продолжили исследование. В двух первых статьях (В.Н.Катасонова и Т.Б.Романовской) вопрос о границах науки обсуждается на базе конкретного материала из области науки: теория множеств Кантора, в первом случае, и физические теории конца XX в. ≈ во втором. А.А.Печ╦нкин знакомит нас с положением дел на переднем крае современной философии науки с точки зрения способов определения науки и выявления е╦ границ. В книге предприняты и исторические исследования, проблема границ науки в прошлом рассмотрена в остальных статьях: Античность, раннее христианство (Ю.А.Шичалин, С.В.Месяц и Е.Н.Молодцова), широкая историческая перспектива от Возрождения до наших дней представлена в статье В.П.Визгина, русская философия начала века в лице С.Н.Булгакова присутствует в статье Л.А.Марковой. Несмотря на широкий разброс рассматриваемых в книге исторических периодов и разнообразие точек зрения тех мыслителей, идеи которых подвергаются анализу, в монографии присутствует, как мы надеемся, единое направление рассуждений: что нам позволяет говорить именно о науке и в Античности, и в Средние века, и в новое время, и в XX в.? Как наука определяется, каким образом фиксируются е╦ пределы, границы в эти дал╦кие друг от друга исторические эпохи такими разными мыслителями? В XX в., подобно тому, как это происходило на рубеже других эпох (между Средними веками, например, и новым временем), мы являемся свидетелями действительно фундаментальных изменений в основаниях естествознания, и для нас является насущным вопрос, можем ли мы продолжать говорить о науке в прежнем смысле слова. Если же этот смысл меняется, то в каком направлении, как трансформируются отношения науки с культурой в целом, с религией, с социумом, где пролегают границы между ними? Именно такого рода вопросы волновали авторов настоящей книги, и они, каждый по-своему, на сво╦м материале, пытались на них ответить. Насколько успешно - судить читателю.