Сегодня все наслышаны о беспрецедентном в истории нашей страны появлении множества новых религиозных объединений, которые широко и открыто (по радио и телевидению, на стадионах и в клубах) ещ╦ недавно вели массовую пропаганду нетрадиционных вероучений и культов. Распространение в России новых религий во многом адекватно той общей картине в странах западного мира, которая два-три десятилетия тому назад получила название религиозно-мистической волны. Это удивительное явление называли тогда религиозным калейдоскопом за свойственное новым религиям чрезвычайное разнообразие вероучений, обрядов и форм организации. Некоторые же взирали на это удивительное явление как на своего рода религиозное брожение, которое обязательно должно породить новые, необычные плоды духовной культуры. Причем одни ожидали их с опаской, видя в распространении нетрадиционных религий угрозу исконным духовным и социально-политическим устоям общества, другие с надеждой. Последние уповали на религиозное возрождение в условиях ослабления доверия к официальной религиозной идеологии и даже на новую реформацию, которая, в отличие от Реформации XVI века в Европе, сопровождавшейся насилиями и войнами и приведшей в конечном счете к воцарению капитала и новых форм угнетения и эксплуатации, будет означать реализацию давних обещаний о наступлении царства божьего на земле (или, по крайней мере, обетованной справедливости и гармонии во взаимоотношениях между людьми). Апологеты нетрадиционных религий видели в их стремительном распространении залог незамедлительного осуществления религиозных чаяний, прямо-таки здесь и сейчас, в момент свершившегося ныне наступления Нового века. Однако и на этот раз, как неоднократно бывало в прошлом (напомним хотя бы об энтузиазме первых христиан, убежденных в самом скором наступлении конца ⌠ветхих времен■), история вновь продемонстрировала, что у нее лицо двуликого Януса, и религиозное воодушевление сменилось отрезвлением и успокоением. В западных странах некогда крутая волна новых сект и культов со временем постепенно пошла на спад: упорствующие в своем ⌠протесте■ против общества свободно-рыночной экономики альтернативные религиозно-утопические движения утратили влияние и распались, другие пошли на компромисс и усвоили методы предпринимательской деятельности и соответствующие формы управления и организации. Превратившись в обычные религиозные объединения, они утратили свою прежнюю популярность, во-первых, за счет разочарования и отхода от них богоискателей, а во-вторых, из-за конкуренции с более крупными и влиятельными традиционными церквами [1].
Наступившие в странах социалистического лагеря кардинальные изменения открыли обширные территории для распространения новых сект и культов. Первой приняла на себя всплеск этой религиозно-мистической волны бывшая ГДР. В прессе появились статьи с характерным названием: ⌠Гуру идут■ [2]. Журналисты и социологи были поражены, в сколь широких масштабах восточно-германская молодежь оказалась под влиянием проповедников из новых сект и культов в результате почти мгновенной утраты коммунистической идеологии и соответствующих организационно-партийных форм жизни. Произошел ⌠переход от мифов Хонеккера к фетишизму гуру■, поскольку ⌠слом центрального аппарата привел к тому, что многие молодые люди потеряли ценности и ориентации. Возник вакуум, требующий заполнения■ [2,8]. Эмиссары новых религий оказались тут как тут, а у них не занимать ни напористости, ни далеко идущих планов. Вскоре пришла и очередь России, других государств, возникших на месте бывшего Союза, испытать на себе бум новых религиозных движений.
Американский футуролог Элвин Тоффлер предложил очень точную метафору для характеристики рассматриваемой тенденции, назвав е╦ появлением особого ⌠рынка спиритуальных товаров■. Фактически он описал стихийно формирующийся религиозный плюрализм со всеми его позитивными и негативными чертами. Речь идет о неограниченном предложении вероучений и религиозно-мистических практик для удовлетворения широкого спектра индивидуальных и общественных потребностей: от экстатических переживаний до самых причудливых мировоззрений, от экзотических восточных монашеских объединений до тайных религиозных орденов и полувоенных объединений. Тоффлер даже предвидел возможность использования этих ⌠спиритуальных товаров■ как средств террористической и антигосударственной деятельности.
Как известно, жизнь вскоре оправдала худшие из этих опасений, однако можно ли винить в трагедиях, подобных самосожжению членов ⌠Храма Солнца■ в Швейцарии, саму систему религиозного плюрализма и требовать е╦ ликвидации под тем предлогом, что она допускает возможность появления экстремистских сект? Конечно же, нет. Аналогично рассуждая, можно было бы потребовать отказа от демократизации нашей страны на том основании, что у нас усилилась коррупция и появилась организованная преступность. Но виновата в этом не демократия сама по себе, а негативные явления, сопровождающие е╦ становление: слабость и несовершенство создаваемого на новых основах законодательства и органов правопорядка. Так что в распространении религиозного экстремизма повинна не свобода вероисповеданий, а неспособность общества и государства избежать в кризисной ситуации всплеска социального протеста. Причем религиозные мотивы могут способствовать активизации и консолидации этого явления, но не порождают его.
Согласно концепции Тоффлера, массовое появление новых религий, сект и культов ≈ следствие крупнейшего цивилизационного сдвига, означающего вступление западных стран в постиндустриальную фазу общественного развития. Тоффлер далек от апологии новых культов, свойственной, например, Теодору Роззаку, считавшему, что крупнейшие преобразования ближайшего будущего в области культуры, науки и даже производства станут возможны благодаря начавшемуся распространению в русле молодежной контркультуры новой, мистической религиозности, магии и оккультизма, позволяющих успешно осуществить ⌠спиритуальную трансформацию■ всех сторон социальной жизнедеятельности современного человечества [3; 4].
Тоффлер же не только с большой тревогой взирал на появление пестрого и шумного многообразия новых религий и предостерегал о таящихся здесь опасностях, но и указывал на полную неподготовленность лидеров уходящей в прошлое индустриальной эпохи к встрече с политическим экстремизмом новых религиозных объединений.
Тем не менее он убежден, что ⌠в самой гуще этого спиритуального супермаркета... взойдут семена новой позитивной культуры, соответствующей требованиям нашей эпохи■ [5]. Думается, что он прав, когда уже сегодня видит осуществление этого удивительного предвидения: ⌠Начинают появляться мощные всходы новых интеграционных прозрений, новые метафоры, охватывающие смысл реальности. Уже можно мельком увидеть самое начало новой связанности и утонченности по мере того, как обломки индустриальной культуры сметаются историческими изменениями Третьей Волны■ [5, 310] (т.е. наступлением постиндустриального общества ≈ Е.Б.).
Глобальная социокультурная проблема цивилизационного развития, своеобразно проявившаяся в широком распространении новых религий, вовсе не ограничивается рамками религиоведческих интересов и конфессиональных споров, хотя последние и выплеснулись сегодня на авансцену нашей социально-политической жизни.
Преобладание сегодня однозначных оценок в ожесточенных спорах о новых религиях свидетельствует как об идеологической ослепленности противоборствующих сторон, так и о плохом представлении ими самого существа и предмета полемики. Впрочем, все мы ещ╦ далеки от удовлетворительного понимания специфики современных религиозных новаций и только еще ищем правильные формы взаимоотношений общества и государства с новыми сектами и культами на современном, демократическом этапе развития нашей страны.
Споры эти вовсе не академические и не отвлеченно богословские. Они сразу приобрели остро политический характер, едва лишь нетрадиционные религии в конце застойного периода оказались в поле зрения недреманного ока охранительных органов советского государства. Начиная с 70-х годов, когда власти стали с беспокойством взирать на религиозных диссидентов, и вплоть до первых перестроечных лет ⌠дискуссии■ велись в очень ⌠жестком регламенте■: приверженцы новых религиозных движений пытались отвести от себя чудовищные идеологические и политические наветы, но их, тем не менее, упорно преследовали. По данным Общества Сознания Кришны, за годы репрессий в тюрьмах и лагерях побывало около 50 верующих этой конфессии, причем из-за невыносимых условий заключения несколько человек погибли [6].
Сегодня споры о новых религиях возвратились на круги своя ≈ после нескольких перестроечных лет, отмеченных эйфорией религиозного пробуждения, позволившей богоискателям выйти из подполья и не только легализоваться, но на непродолжительное время стать чуть ли не кумиром общества (если судить по благожелательному приему их в средствах массовой информации). В настоящее время маятник движется в обратную сторону и оживает былая жесткая непримиримость в отношении новых религий.
Вновь возрождается, казалось бы, навсегда изъятый из употребления стереотип ⌠врага народа■: сегодня вслед за национал-патриотами, разоблачающими ⌠жидо-масонский заговор■, и новыми-правыми от религии, клеймящими ⌠сатанинские секты■, даже некоторые религиоведы заговорили об угрозе для безопасности, экономики и культуры нашей страны, якобы исходящей от новых религиозных движений.
В целом установку на абсолютное неприятие новых религий следует рассматривать как вполне определенную церковно-догматическую, националистическую (шовинистическую) и политическую (монархическую) доктрину правой и консервативной (точнее, реставрационной) направленности. Е╦ провозглашают в качестве законной преемницы известной формулы Уварова и Победоносцева ⌠Православие. Самодержавие. Народность■.
Церковно-догматическая критика новых религий всецело доминирует в православной среде, но удивительно, что в пагубности ⌠сатанинских сект■ спешат нас убедить зарубежные ⌠доброжелатели■. Они вряд ли способны понять опасность обострения межконфессиональной вражды в современной России, для которой достижение общественного согласия давно стало неотложной задачей. Расширение фронта религиозной конфронтации не способствует прояснению и смягчению и без того очень напряженной религиозной ситуации в стране, а только усугубляет ее, возрождая, казалось бы, давно забытые конфессиональные споры и конфликты.
В последние годы лидеры ⌠религиозных правых■ вс╦ усиливают пропаганду религиозной нетерпимости в стране. Верующих других конфессий они сплошь и рядом именуют ⌠земными прислужниками сатаны■, а россиян пытаются запугать ⌠нашествием всеереси■ и якобы творящемся в стране ⌠бесовским шабашем■.
Целью подобных заявлений является стремление усилить доминирование Русской православной церкви, придав ей в конечном счете монопольное положение в стране. Это не может не вызывать ответную защитную реакцию со стороны других религиозных объединений. Некоторые из них предъявляют свои права на роль ⌠исконной■ и ⌠традиционной■ религии России (это славянское язычество, старообрядцы, катакомбная церковь, карлавадская церковь и различные их ответвления). Так приверженцы возрождающегося язычества древних славян заявляют, что русское православие является не исконной религией нашей страны, а привнесенным из-за рубежа учением иудаистской секты. С другой стороны, старообрядцы по-прежнему видят в ней ⌠никонианскую ересь■ [7, 5], а сторонники катакомбной и карлавадской церквей обвиняют Московский Патриархат в ⌠сергианской ереси■.
Вс╦ это свидетельствует о том, что церковно-догматическая критика новых религий переросла сегодня в безбрежную конфессиональную конфронтацию и, движимая ожесточившимся чувством религиозной непримиримости, грозит превратиться в непрекращающуюся и беспрерывно усиливающуюся борьбу всех против всех. Ещ╦ немного, и страна может оказаться в хаосе религиозных конфликтов, а там недалеко и до религиозных войн, о возможности которых в современной России уже раздаются серьезные предупреждения.
Противники преодоления ⌠огнеопасной■ религиозной ситуации в современной России на демократическом пути религиозного плюрализма отстаивают утопию ⌠воссоздания Святой Руси■. Речь идет о возрождении православной церковности в тоталитарно-теократической форме, идеальный образ которой смутно различают в далеком, ещ╦ допетровском прошлом. Предполагается провести поголовное ⌠воцерковление■ россиян, руководствуясь стратегией, детально разработанной в эмиграции профессором Св.-Сергиевской Духовной Академии в Париже А.В.Карташевым. В своей книге [8] он детально разработал план установления в России после падения большевистской власти христианско-теократического строя. Исходным пунктом его концепции является главное положение идеологии ⌠новых религиозных правых■: ⌠христиане не могут быть изменниками своему теократически-тоталитарному идеалу■ [8, 248]. Поэтому он полагает, что ⌠Святая Русь в арматуре новейшей общественности и государственности ≈ это не парадокс, а единственная реальная возможность■ [8, 48]. Впрочем, не всех представителей реставрационного крыла русского православия устраивает модернизм Карташева, и в их воображении Святая Русь не имеет ничего общего с ⌠арматурой■ современного общественно-государственного устройства (в этом с ними можно вполне согласиться), а поэтому им рисуются средневековые пасторальные пейзажи: монастыри, сельские церквушки и толпы паломников, шествующих по святым местам.
Идеологи антикультового движения и борцы за тотальное воцерковление россиян пытаются обосновать свои надежды на государственную поддержку ссылками на примеры протекционистской политики государства, заинтересованного в развитии национальных отраслей производства, защите внутреннего рынка, укреплении собственной валюты и т.п. Данное сравнение несостоятельно, поскольку следование модели экономического протекционизма неприемлемо для светского государства, придерживающегося принципа свободы совести граждан. Согласно Рекомендации 1202 (1992 г.) Парламентской Ассамблеи Совета Европы, озаглавленной ⌠Религиозная терпимость в демократическом обществе■, ⌠светское государство не должно возлагать никаких религиозных обязательств на своих граждан. Оно должно пробуждать уважение ко всем признанным религиозным общинам и способствовать их взаимоотношениям с обществом в целом■ [9].
Нетрудно заметить, что возрождение духа преследования и травли нетрадиционных религий выливается в неблаговидную политическую игру: под возгласы об опасности и злокозненности всех без исключения нетрадиционных религий навязывается убеждение о необходимости монопольной государственной религии. Тем самым Россию, столько претерпевшую от политического тоталитаризма, столько настрадавшуюся от гонений на религию в целях реализации одной из большевистских утопий ≈ установления государственного атеизма в стране, теперь вновь хотят вернуть к тоталитаризму, хотя и иному, церковному.
Ослаблению остроты этой проблемы, вышедшей далеко за рамки конфессиональных споров и получившей широкое общественное, правовое и государственное значение, может помочь более правильное понимание нетрадиционных религий на основе нового научного подхода.